richteur (richteur) wrote,
richteur
richteur

Categories:

Застава Ильича (Мне 20 лет), 1964



Сергей возвращается домой из армии, отмечая, что за последние 3 года многое изменилось, как кажется — к лучшему. Москва похорошела, везде новые стройки, хочешь — работай, хочешь — учись: свобода! Возобновляется дружба с верными товарищами, веселым стилягой Колькой и счастливым молодым отцом Славкой. Повсюду торжество духа молодости, расцвет новой культуры, в воздухе витает любовь — и счастье, наверное, не за горами. Но через некоторое время в этой утопии начинают звучать диссонансные ноты, чем дальше — тем больше, и мы понимаем: что-то пошло не так.


Первую часть «Заставы Ильича» я смотрел, недоумевая от бесцельности происходящего на экране. Туповатая «шестидесятническая» возня, конфликты в духе «борьба хорошего с лучшим», злоупотребление парадными видами столицы — возникало впечатление, что это такая оголтелая коммунистическая пропаганда, которую хотелось разнести в пух и прах. Но внезапно действие соскочило с накатанной лыжни и покатилось в неизвестном направлении: тут во мне проснулся интерес, появилось сопереживание, а «легкомысленный» первый час картины подвергся серьезному переосмыслению. Стало ясно, что «Застава» - смелое и искреннее кино, олицетворяющее собой упущенные возможности советского кинематографа — и вообще, советской истории, какими бы они были, если б не откат «оттепели» в 1962-64 годах.

Сергей-то демобилизуется летом 1962-го, и это, наверное, был первый кромешно мрачный год хрущевской эпохи: позади Новочеркасская бойня, а впереди — Карибский кризис, но эти печальные события не уравновешиваются ничем (в 1961 году хотя бы состоялся полет Гагарина и вынос Сталина из Мавзолея). Вокруг еще веселится идеалистическая молодежь, но как бы уже по инерции, постепенно затухая и остепеняясь. Стихи великого русского советского поэта Евгения Шалвовича Ахмадулина еще гремят в публичном пространстве, но потихоньку всем становится ясно: корявые вирши эти уже неактуальны. Героем все чаще овладевает нехорошая задумчивость, и даже роман с прекрасной Марианной Вертинской не может разогнать тучи, окружившие его печальное чело.

Поначалу сгущающуюся грусть разбавляют комическими интермедиями: вот в музее скандалит какой-то лысый VIP, негодующий, что художники рисуют «непохоже». На поэтическом вечере внезапно вылезает идиот в портупее, с нарастающей злобой критикующий литераторов за то, что в их творчестве маловато «оптимизьма». Это очень забавно, но в то же время понимаешь: с течением времени эта дегенеративная точка зрения превратится не то, что в мейнстримную, а вообще — в единственно разрешенную. И вскоре на первый план выходит истинная проблематика картины.

Первая «пиковая» сцена фильма — беседа Сергея с отцом возлюбленной, очевидным представителем «нового класса». Это очень интересный персонаж. Дальновидный и умный (судя по тому, что пережил и 30-е, и 40-е, и 50-е) чиновник, оставшийся при этом относительно порядочным человеком. Он хорошо видит перспективу развития и понимает, что в стране вскоре сменится режим и востребованы будут не пылкие романтики-аскеты, а молчаливые, пробивные и амбициозные ребята (за одного такого он даже выдает дочь — неудачно, и та начинает ненавидеть отца; впрочем ясно, что со временем инцидент будет исчерпан). Подвыпивший, ударившийся в рефлексию бюрократ доверительно говорит Сергею страшные в своей правдивости вещи: «никому вы не нужны, ребята, так что никому не верьте и занимайтесь собой». На парня этот разговор производит убойное впечатление, тем паче, что он и сам тоскливо предчувствует грядущие перемены.

Его товарищи тоже встают перед едва ли преодолимыми жизненными трудностями. Одного так заедает быт, что он уже готов развестись с женой, бросить ребенка и уйти в никуда. Видно, что человек женился по залету, не нагулявшись, и к семейной жизни, в общем-то не готов. Но после изнурительного трудового дня его ждет пропахшая пеленками комнатушка и утратившая сексапильность жена, задалбывающая нудными поручениями, бешеной пантерой глядящая на любые попытки чуть развеяться. Это очень тяжело.

У весельчака Коли тоже Проблемы: на работе комсорг предлагает (пока еще предлагает) стучать на сослуживцев, чем вызывает у героя сначала свирепую злобу — а потом дикий, уже, наверное, генетический страх. Три товарища уходят в интеллектуальную изоляцию, дружба гибнет. Гибнет и любовь — Сергей парализован бессилием перед поднимающейся волной цинизма и меркантильности, а его слабая попытка защитить свои духовные ценности выглядит невыносимо фальшивой: святые для него понятия уже настолько затерты и скомпрометированы лживыми политруками, что для нормального человека употреблять слова «долг», «патриотизм», «совесть» иначе как в издевательском контексте уже невозможно. Осознание сего факта кидает героя в новые пучины депрессии, и кульминацией становится пронзительная сцена: Сергей в пьяном бреду ведет мистический диалог с погибшим отцом; ключевые слова из этого диалога известны, наверное, даже не смотревшим картину:

-Отец, я должен с тобой посоветоваться: как мне жить?
-Сколько тебе лет?
-Двадцать три.
-А мне двадцать один. Как я могу тебе советовать?


Это действительно очень мощно и глубоко: недаром сцена вызвала звериную ненависть коммунистических сановников, дружно потребовавших ее уничтожить (у совка всегда должно быть готовое решение — допустить, чтобы люди доходили до всего своим умом для диктатуры невозможно). Вообще, картина была очень сильно покромсана; я не смотрел сокращенный вариант, прокатывавшийся под названием «Мне двадцать лет», но более чем уверен: это кастрированная ерунда, пусть и снятая очень красиво даже по нынешним стандартам. «Режиссерская» же версия — прежде всего, очень смелый, демократичный и рассудительный фильм, обгоняющий в этом плане современное ему и югославское, и польское, и чехословацкое кино. Может, сохранись в СССР даже «оттепельная», крайне ограниченная свобода слова — и национальный кинематограф очень скоро бы обошел и Францию, и Италию, как по глубине поднимаемых проблем, так и по общему качеству (операторская работа в «Заставе» изумительная).

Но в финале досрочно выпадает снег, в Кремле меняется вахта, страна погружается в болезненную кому «долгих семидесятых», после которой советские люди превратятся в абсолютных культурных троглодитов. Эта печальная неизбежность была ухвачена Марленом Мартыновичем Хуциевым с поражающей воображение точностью, за что ему низкий, искренний поклон.
Tags: кино СССР
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 8 comments